ПОИСК И ОБРЕТЕНИЕ

Философское пространство гомельского поэта Ивана Бисева,                               представленное в книгах поэзии «Мгновения и звуки» (Минск, 2004), «Время странствий» (Минск, 2009), «Обретение» (Гомель, 2020).

Может ли бизнесмен, более того, директор сложного предприятия по монтажу оборудования, быть автором книги стихов? Самым типичным ответом будет такой: «Сейчас издаются все, у кого есть желание и деньги. Только много ли в наводнении публикаций можно назвать истинной поэзией?»

 Эта реакция закономерно возникнет у каждого, кто не знаком с гомельским поэтом Иваном Бисевым, представляющем Союз писателей Беларуси. Его сборники вызовут удивление у любителя поэзии. Лексическое богатство, образы, созвучные дворянской эпохе никак не соотносятся с представлениями о современном предпринимателе.

Даже меня, хорошо знакомого с творчеством Ивана Бисева, удивляет то, что он физик и лирик в одном лице. Судите сами: родился в России: старообрядческом городке Новозыбкове; учился в музыкальной школе, получил специальность «физик-электронщик» (окончил физический факультет Гомельского госуниверситета). 

Общаясь с ним на протяжении уже порядка двадцати лет, понимаю, что истоки его духовности, искренней веры не просто в том, что он рос и воспитывался в семье русских педагогов. Генетические корни – в славянской культуре его прародителей – культуре, не сметённой вихрями большевистских революций, не расстрелянной в годы сталинских репрессий, не растоптанной просоветским атеизмом.

По ступеням духовного роста шёл Иван Бисев к новым книгам поэзии. Сначала это были самиздатовские сборники «Осенние листья», «Семь строк», «Волны», «Адажио», «Море дождей». Затем – сборник «Мгновения и звуки» (Минск, 2004).

Уже тогда эпиграфом была цитата из Евангелия от Иоанна: «Вначале было Слово…» Слово для автора – плоть осмысления. Знакомый не понаслышке, а серьёзно с философией Востока (Лао Дзы, Сунь Дзы и др.), поэт вдумчиво познавал каждый миг бытия как прощальный всплеск чувств…

Город, золотой надев венок,

Стал прозрачен призрачно и пёстро.

Осень, как отточенный клинок,

Входит в сердце медленно и остро…

В японской школе есть необычный урок «любование», когда наставник и ученики созерцают уголок природы. Умение молчаливо восхищаться красотой природы, радоваться общению с ней воспитывалось с древности. Ритуал любования природой обрёл особый смысл в форме философского сада камней, который учит развитию воображения, умению созерцая размышлять.

Для Ивана Бисева своеобразным аналогом философского сада стал проект, в котором гармонично переплетаются образы природы и поэзия. В историю культурной жизни Гомеля первого десятилетия XXI века вписаны выставки, в которых поэт вместе с единомышленником – художником Александром Гайлевичем – создавали свой Сад: живописные пейзажи стали окном в чуткий мир, размещённые рядом стихи пробуждали многогранные ассоциации.

И всё же славянской ментальности более свойственна не тихая созерцательность. Пора любования мгновениями и звуками для Бисева закончилась – пришло время странствий: период, когда думают уже не глаза, а сердце.

«Время странствий» (Минск, 2009) – поэтический сборник, «стирающий грани между солнцем и сердцем», вышел из печати в дни 50-летия поэта.

Если образ Времени в западной литературе ярко воплощён в жанре прозы (О. Бальзак, «Шагреневая кожа», О. Уайльд, «Портрет Дориана Грея», М. Пруст, «В поисках утраченного времени»), то в русской литературе философское осмысление времени явила поэзия Державина, Хлебникова, Ахматовой и многих других.

В развитии этой темы откровения Бисева пропитаны духом вековых раздумий, не ставших ветхими. Среди виртуальных собеседников поэта русские философы и богословы Пётр Чаадаев и Василий Ключевский, Николай Бердяев и Павел Флоренский, Иван Ильин, Сергий Булгаков и др. Диалоги с когортой мыслителей сформировали стилистику странствий, сочетающую мудрость философской притчи и масштабность эпоса.

 Я скиталец во времени.
           Слышу в безднах эфира,
           Как смыкается время за мною,
           Как мачты скрипят.
           Наполняется осенью
           Сердце подлунного мира,
           Поспевает листва

 И костры, словно свечи горят…

В своё время Дмитрий Веневитинов заметил: «Истинные поэты всех народов, всех веков были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения». Философская поэзия выступала предтечей философии. Вспомним имена Тита Лукреция Кара, Данте Алигьери. В России у истоков философской поэзии стояли Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев, Карион Истомин. Глубоким философским содержанием пронизаны поэмы Ломоносова, сатиры Кантемира, стихи Державина.

Палитра философских размышлений Бисева впечатляет разнообразием – краски стихий дня и ночи, хаоса и бездны. В этом – и тема магии царства тьмы, воплощённая Лермонтовым, Тютчевым, Фетом, Блоком. В интонациях гомельского поэта идея светоносной силы разума негасимым маяком исходит от Ломоносова, Пушкина, Льва Толстого. Он чужд средневековой мрачности и безысходности, которые, к сожалению, стали трендом молодёжной субкультуры начала ХХI века.

Неизречённости печаль

Под маской снежного покрова

Сомкнулась в дремлющее Слово,

В себя вбирая свет и даль.

Продолжая традиции русской культуры XIX века, Бисев видит в литературе универсальную форму размышлений о мире, о смысле жизни, о душе.

Душа, как сад, населена

Предвестием восторженной печали…

Для поэта, одарённого чувствознанием и энергией эмоций, «хождение по мукам» – форма движения на пути к счастью. Через тернии – к звёздам! Но это не формула постижения истины, это ключ к пониманию, чем следует наполнять жизнь.

Нам снова в путь! Тропою восхожденья,

Туда, где не проложено следов!

Извечная тема диалога человека и природы в его поэзии трансформировалась в более широкую: Человек и Мир. Это интерес к месту человека во Вселенной, интерес к проблеме Человека перед лицом Космоса, Вечности.

О, Человек, вмещающий в себя Вселенную,

Трепещущий между вспышкой Бытия

И протяжённостью Жизни.

Свободный только в выборе

И созидающий Миры,

Посмотри, как плавиться небо

В лучах заходящего солнца.

Вдохни запах листвы,

Умытой весенним дождём…

Вопросы, обозначенные Временем и Библией, будто исходят из звёздного космоса. Отсюда – величавый поэтический слог, напевность легенды.

 Я Вечности безумьем побеждён!
           Как бесконечное измерить мне конечным,
           Где я – не вечный, думаю о вечном,
           В нелепости стараний убеждён?

Пробуждая эстетическое и интеллектуальное наслаждение «русским языком певучим», автор побуждает к возрождению лексического богатства, о чём мы пытаемся говорить на всех дискуссионных перекрёстках.

Откуда к нам приходит этот звук?

Дорогой ввысь, сквозь лабиринт сознанья

Он вновь стремиться к сердцу мирозданья,

Питомец веры и источник мук…

Личность, которую волнует судьба русского языка, потускневшего и запачканного, а порой и начисто заменённого «пользователями» горсткой примитивных сленгов, ощутит сопричастность к тревоге поэта:

Слово за словом, торгуясь и пререкаясь,

Глохнем, не в силах выразить

Благодарность…

Так забывают язык, на котором когда-то

Разговаривали с Богом.

Поэт созидает из красок радости и боли свой космос, сложный и многомерный. При этом противостояние конформизму, сохранение индивидуальности – кредо автора.

Пронизывающая его биополе духовность – не свод достоинств Ивана Бисева, возносящих его над собеседником, а качество, которое приближает поэта к мыслящим людям, осознающим тревожные тенденции. На пороге – ситуация, которую предвидел Альберт Эйнштейн: «Я боюсь, что обязательно наступит день, когда технологии превзойдут простое человеческое общение».

Ставя «диагноз» духовному состоянию современности, приходится признать, что человечество «больно». Стремясь вырвать собеседника из социальных сетей, ставших суррогатом человеческих отношений, поэт вовлекает в живой энергетический поток. Неравнодушная гитара в руках Бисева-музыканта созвучна его поэзии, в которой пульсирует жизненная мудрость и радость бытия.

На поэтических вечерах поэта не бывает скучно тем, кто стремится жить интересно, познать мир и самого себя. Романтикой неустанного поиска он настраивает пытливую личность на освоение поэзии не как готового продукта мышления, а на сам процесс познания.

Сегодня материальные блага захватили ключевые позиции как жизненные ориентиры. Эти мнимые ценности не предполагают прозрения. Но и философская поэзия не даёт окончательных решений и формул. Да и не может быть однозначных ответов на извечные поиски истины. Странствия духа всегда были «дорогой ввысь», «к сердцу мирозданья»…

За все, другим доставшиеся роли,

Я опытом потерянным плачу.

И овладеть не прожитым хочу

Ценой моей, мной обретённой боли…

Пусть пройденный однажды нами путь –

Лишь невозможность прошагать другими…

Впитывая эти строки, мы становимся рядом с поэтом в осмыслении многомерности «драмы бытия», в осмыслении Бога, Веры, Надежды, Любви и боли…

Я благодарен песенным созвучьем

Тобой рождаемых в сознаньи слов,

Сбываемостью отзвучавших снов

На русском языке певучем.

Блаженней нет нам данной смертной доли,

Но искры в нас пылавшего огня

Запомнит Милосердный судия.

Плоды ж трудов и напряженья воли,

Всё унесёт в потоки бытия.

Бессмертен лишь свободный выбор боли.

Мне не раз довелось вместе с Бисевым участвовать в беседах с молодёжью: как правило, это эрудированные ребята с высоким уровнем интеллекта. Им было интересно вместе с автором размышлять над тем, зачем современному человеку в этом и без того неспокойном мире такая «неудобная» духовная жизнь.

Один из тех, чей мир сродни творчеству Ивана Бисева, – гомельский художник Иван Попов. Это его символические иллюстрации к сборнику «Время странствий» усиливают впечатление о том, что …

И нет у сердца большего соблазна,

Нет искушенья слаще для души,

Чем этот звёздный путь в ночной тиши,

Чем этот зов, могучий и прекрасный.

Поэт и бард Иван Бисев слагает стихи и песни как художественную голограмму. Рассматривая-прочитывая-слушая её в разные периоды жизни, видишь новый смысл в поэтических картинах мирозданья.

«Время странствий» вы не сможете, не захотите «проглотить» сразу и целиком. Итог многолетних наблюдений, исканий и странствий, «источник мук» – для вас, бегущих «от скудости духовного огня», будет осваиваться только построчно. Как «янтарные слёзы», как «лунный песок», как «первая капля дождя». Вас озарит мысль-волнение, что вы –  «Человек, вмещающий в себя Вселенную», «И созидающий Миры».

При этом вас не покинет свет православной культуры, который излучает поэзия Ивана Бисева. Это тот спасительный свет, о котором писал ещё Павел Флоренский: «Что такое икона? Это когда вы находитесь в полутёмной комнате и видите в ней маленькое окно, откуда доносится тонкий луч света. Посмотрев в это окно, вы вдруг догадываетесь о существовании другого мира»…

Возродим Веру – станем братьями,

Станем Братьями – обретём общее,

Обретя общее – узрим Путь,

Узрев Путь – сделаем шаг,

Сделав шаг – возрастём духом,

Возрастём духом – укрепимся в Вере!

Новая книга поэзии Ивана Бисева «Обретение» (Гомель, 2020). Как пишет автор, этот сборник – «Послание идущим, ищущим и внимающим», то есть, не для «широкого круга читателей». Да и раньше его поэзия (как, впрочем, философская поэзия других авторов), не может быть адресована каждому. Уповать на то, что пришли иные времена, появилось больше любителей настоящей поэзии, не приходится. Мир всё больше затянут вязкими сетями кино и интернетом, потребителей гаджетов всё больше занимает современная музыка и песни, которые порой и песнями-то тяжело назвать. Впору поставить вопрос: настолько ли сильно нужна нам поэзия в её чистом виде, не приправленная музыкой, правдивая и где-то даже жестокая, отчаянная и прекрасная?

Подобные дискуссии периодически будируются в творческой сфере, но это отдельная тема, выходящая за рамки объекта исследования. Ясно одно – поэзия никогда не перестанет быть, поскольку человечество всегда испытывает потребность в духовной сфере, изменяющей миропонимание.

Поэзия даёт примитивному обывателю, тонущему в прозаичности, почувствовать себя частью высокого. Иван Бисев неоднократно (и всякий раз по-разному) говорит об этом возвышенным слогом:

Дерзай, Душа! Страданий жаркой силой

Нальются крылья лёгкие мечты…

И в этой, и в других поэтических фразах чувствуются романтические интонации. И хоты философская поэзия считается, прежде всего, продуктом логических размышлений, но тем и отличается гомельский поэт Иван Бисев, что ему в равной степени свойственны и эмоциональная восторженность, и аналитический склад ума.

В его стихотворениях романтичность лирического героя сталкивается с трезвостью рассудка, жизнь – со смертью, движение – с покоем, свобода – с привязанностью. В этом – диалектика происходящих в современном мире катаклизмов. В этом – отражение непрестанной внутренней неуспокоенности автора.

Он не из тех, о ком сам поэт говорит: «остывшие сердца среди пустых сокровищ». К Бисеву более относится им самим сформулированное:

Я сотканный из дней мотив,

Я боль, Я гнев, Я благодарность!

Гармонично сочетая эмоциональное и интеллектуальное, автор фиксирует свою принадлежность к философской поэзии, которую можно увидеть уже в названиях некоторых стихотворений: «Белому воинству», «Полесская дума», «Гимн цивилизации», «ХХ век», «У истока», «Судьба», «Времена года»…

Философская лирика выражает особый склад мышления Ивана Бисева: непрестанный художественный поиск. Он ставит перед собой довольно типичную задачу философской лирики: выявление сущности понятия, события, явления. Но при этом у автора раскрытие замысла всегда имеет развитие: движение сюжета идёт в направлении от частного к общему. Цель поэта – не просто охарактеризовать явление, а выявить его суть.

Одно из стихотворений нового сборника Ивана Бисева «Из детства». Само немудрёное название говорит о том, что стихи как бы о бытовом эпизоде. Наивно натуралистические картинки из детства совсем не похожи на забавную книжку для детей. Даже мелкие, казалось бы, сцены бытия пишутся таким слогом, что понимаешь: это вовсе не этюды начинающего художника. Чувствуется рука опытного мастера: с каждой словом, с каждой строкой проступает жизнеописание, столь многокрасочное, что ощутима возвышающая душу полифоничность.

При этом используется и подзабытая архаичная лексика, и современная. Органично переплетаясь, эти разноэпохальные миры образуют авторское поднебесье. Это не келья отшельника, философски созерцающего бытиё. Внутренний мир поэта подобен храму, где благостные слова проступают, как мозаичная смальта.

Авторскими поэтическими приёмами из бытовой картины вырисовывается величественное полотно, в котором рождённые в сердце слова вспыхивают, взмывают ввысь и колышутся, как хоругви.

И деды отважно в бессмертье ушли,

Привычно собравшись, взяв хлеб на дорогу,

Оставив за дверью на память шаги,

Рассвет да сосущую сердце тревогу.

Самое уникальное и в этом стихотворении, и во всём поэтическом пространстве Ивана Бисева: он не ставит ни незыблемой гранитной точки, ни мраморного обелиска в виде восклицательного знака.  Сказано много, очень много, но нет финального рубежа, за которым нечего добавить. Автор оставляет огромное диалоговое небо, где каждый читатель может продолжить думать и сопереживать.

… Но славу не стоит делить на года:

Мы с ней родились, и живём, и взрослеем.

Ведь жизни достойны мы только тогда,

Когда с ней расстаться достойно умеем.

Гражданская поэзия автора, как бы она ни была идеологически возвышенной, не делает Бисева монолитным трибуном. Скорее, она восхищает негасимой восторженностью бытия. Это чуткое восприятие мерцает едва ли не в каждой строке:

«Бродит тихая нежность по безумной стерне…»

«К звёздам, укутанным в долгий задумчивый свет…»

«Движенье замерло, лишь знаки тишины –

Дрожат на листьях солнечные блики».

Эти и другие многочисленные примеры поэтических метафор ярко свидетельствуют, что для автора­ поэзия – способ познания, форма постижения Откровения!

Это процесс приёма божественного откровения – Спасение, которое посылает Господь вдохновением. Безусловно – творчество Богом вдохновенно, считает Иван Бисев.

Но вдохновение даётся лишь тому, кто его достоин, причём вовсе не для того, чтобы на этом зарабатывали деньги. Вот и ответ на вопрос, который был обращён мной в самом начале к аудитории – читателям данных размышлений о творческом мире Ивана Бисева.

Общаясь с поэтом, не раз в разных интерпретациях доводилось слышать от поэта примерно такое: «Вдохновение – это награда за веру и помощь Господа тем, кто в ней нуждается… Подлинное искусство бескорыстно, потому что от Бога… Без вдохновения нет творчества. Но оно требует веры».

Такая позиция вызывает искреннее уважение к его творческому кредо. Хотя, по сути, поэзия изначально была формой откровения и общения с богами. Все первичные священные тексты – это поэтические гимны. В древности поэт и жрец были в одном лице. Считалось, что поэзия это и дар, и проклятие, а устами поэта пророчествуют боги.

Творчество таких поэтов, как Иван Бисев, это стремление вернуться к истокам – ко всему тому, что заложено природой в каждом, к познанию своего Я, поиск утраченного единства души и тела.

Проживший много лет вдали от Бога поэт Яков Полонский не мог не почувствовать религиозное просветление и на закате своих дней написал:

Жизнь без Христа – случайный сон,

Блажен, кому дано два слуха –

Кто и церковный слышит звон

И слышит вещий голос Духа!

В творческом просторе Ивана Бисева это просветление негасимо с самого начала: им в слово Поэзии вкладывается душа и мысль высокая…

Возможно, мы чуть-чуть разойдёмся во мнениях, как понимать название книги поэзии Ивана Бисева «Обретение». Это замечательно, когда у каждого читателя возникнет свой оттенок понимания этого смысла в контексте личного философского видения.

Не претендуя на истину в последней инстанции, предлагаю своё прочтение смысла. Обретение духовной красоты. Ведь пространство, которое нас окружает, наполнено многими звуками и красками, но ему очень не хватает красивых слов, красивых высоких мыслей.

Среди словесного многозвучья толпы сегодня довольно часто выскакивают вдруг похабное, гнусное, смердящее слово, схожее с ушатом грязи, вылитой на поверхность белотканой скатерти. Увы, ныне значительная часть молодёжи (в том числе учащихся) не владеет русским языком на культурном уровне. В этой связи – как бальзам, строки Бисева:

«Нет времени блаженней,

Чем этот свет, слиянный с тишиной».

«Вдруг наших разных странных судеб

Легко коснётся благодать…»

Увы, кругом и чаще иная речь. Но не наша ли вина, что мы даже на поэтических вечерах редко слышим ту лексику, которая соответствует статусу поэзии? Имеем ли мы право потом удивляться, что, как пишет Бисев:

Жизнь сочится понемногу

По руслу пересохших рек.

 А. С. Пушкин был убеждён, что «Служенье муз не терпит суеты». Вслед за великим русским поэтом Бисев по-своему напоминает, что поэт – это «сын неба»:

Бездонность неба – та величина,

Которой поклоняться не устанешь…

Все, воспитанные на поэзии Пушкина, понимаем, что поэт рождён…

«Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв».

«Молитва» – ключевое слово в этом относительно пристальном прочтении поэзии Бисева. Казалось бы, так много сказано о Боге по отношении к его поэтическому миру, что впору предположить, что некоторые его стихи похожи на молитвы. Отнюдь. При всём притом, что его поэзия – это духовное жертвоприношение, своеобразная форма осмысления бытия для собеседника, поэт остаётся светским создателем духовных образов. Он стремится к Богу путём красоты.

Гармонично слаженные строки чарующе манят: в них практически нет чужеродных «камушков» – нелогичных или труднопроизносимых слов, о которых мог бы «споткнуться». Магия мелодичного ритма создаёт атмосферу, в которой «Извечносущее живое Слово» завораживает. Эффект первого впечатления слетает – и при повторном прочтении ты понимаешь, что в этом воздействии менее всего красивой музыки, а более всего глубокого жизненного опыта.

Ввысь дороги пролагая,

Стоит ли себя беречь?!

Надо жить, не выпуская

Из ладоней тяжкий меч…

Поэт ставит вопрос, который он задаёт не столько своим читателям, а прежде всего – самому себе. Всё неоднозначно. Главное – не позволять думающему сердцу задремать. По сути, все стихи Бисева – это образные мыслеформы. Сотканные из пережитых чувств, страданий и любования природой, они столь красивы, что завораживают. В таком восприятии ты оказываешься рядом с автором как единомышленник.

Особенно это касается второй части сборника, где представлены «Сказки прибоя». Автор подсказывает в предисловии, что посвятил этот цикл философских сказаний гомельскому художнику Александру Гайлевичу.

 Кажется, ещё совсем недавно взаимодополняющие и взаимно обогащающие друг друга пейзажи и ассоциативные стихи на этих совместных выставках погружали думающего зрителя в особый творческий мир. К сожалению, земной путь художника закончился, но созданное годами дружбы этими мастерами творческое пространство продолжает пульсировать, вдохновляя на создание совершенно новых, невиданных форм сотворчества.

Прозаические ассоциации к живописным произведениям имеют место быть в культурном пространстве. В принципе, это реально, когда речь идёт о сюжетных картинах. Но когда перед вами – пейзаж, где нет действующих лиц: ни людей, ни животных, ни птиц?

Чтобы представить себе сюжетную историю, которую можно прочесть в картине природы, надо суметь проникнуть, погрузиться в творческую мастерскую художника, узнать, чем он дышит, о чём думает и мечтает. Надо быть при этом поэтом. Ведь ещё Леонардо да Винчи сказал, что «Живопись – это поэзия, которую видят, а поэзия – это живопись, которую слышат».

Все эти «надо» подвластны, если при этом отнестись к замыслу по-философски. И всё же вышедшие из-под пера «Сказки прибоя» – не сухие умозаключения развитого интеллекта. Скорее всего, это философское фэнтэзи, написанное столь живописно и проникновенно, что вы будто воочию видите всё это придуманное действо.

Сначала вы невольно сравниваете фантазии поэта с творчеством Александра Грина или Ричарда Баха. Но вскоре вы стряхиваете с себя все эти сравнения и понимаете, что «Сказки прибоя» уникальны: они созданы и седым умом, и душой – юной душой. Потому что, как заметил Иван Бисев, «не было в этом мире ничего загадочнее души человеческой и той таинственной непостижимой связи её со всем во вселенной».

Когда-то Василий Жуковский назвал поэзию «Земной сестрой небесной религии, светлым маяком, зажжённым Самим Создателем…» И этот свет во тьме житейских бурь не даёт нам сбиться с пути…

«Сказки прибоя» про бесконечный морской путь, про романтическое путешествие, которое – вспомните! – жило в вашей душе с детства. Житейское море обрело по воле поэта буквально облик морских просторов…

Удивительно, но в качестве иллюстраций в «Сказках прибоя» даются репродукции пейзажей. Это пейзажи с южной природой, но морскими их можно назвать весьма условно. Само море на них лишь едва-едва присутствует, а чаще всего оно совсем не изображено. Но его присутствие ощутимо.

А ещё более ощутимо дыхание Вечности. Оно ощутимо в облике древней каменистой дороги, в устремлённых ввысь деревьях, более всего – в силуэтах Кавказских гор.

Поэт воспринимает пейзажи Александра Гайлевича как образные притчи, как отражение внутреннего мира художника. Сказывается не только долгие дружеские отношения поэта и живописца, но и способность Бисева «прочесть» в пейзаже философскую повесть, которую «видит» подсознание.

И вы, читая поэтическую прозу Ивана Бисева, видите и ту «великую голубую даль», и кропотливое строительство реально-символического корабля, и вас тоже поражает, «с каким терпением и целеустремлённостью люди этой страны искали гармонию. Какой потрясающий вкус и тонкое чувство меры удалось воспитать им в себе, создавая величественное и прекрасное».

Странствиями, запечатлёнными в «Сказках прибоя» зачитываешься, испытывая наслаждения от путешествий, от увиденного, непостижимо прекрасного, недосягаемо мудрого.

«Стоит только выйти на палубу и взглянуть в ночное небо, чтобы остро в который раз ощутить бесконечную собственную малость и хрупкость перед этой разверзающейся бездной, полной далёких миров. И качнётся небо, словно не палуба уходит из-под ног, одолев набежавшую волну, а звёзды летят, повинуясь твоему взгляду, то к тебе, то снова в необъятную тёмную высь. И солёный ветер перехватит дыхание, и сердце забьётся сильно и горячо».

«Долгие морские дороги, годы непрестанной напряжённой борьбы с морем и ветром» привели странников к пониманию того, что «жизнь бесконечна, как бесконечна Вселенная». Это далеко не единственный вывод, к которому приходит «созревшая душа» лирического героя. Собственно, смысл странствий не в конечной цели, а в самом упоительном путешествии. «И чем глубже удавалось проникнуть в суть явлений, тем грандиознее и загадочнее становилось окружающее».

Красота окружающего нас материального мира для поэта-философа Ивана Бисева – лишь ступень к созерцанию иной, духовной красоты. Воздействуя откровениями, возвышающим, облагораживающим словом на наше сердце, автор «Обретения» и читателя роднит с миром нетленной красоты.

Олег Ананьев,

член Союза писателей Беларуси,

Белорусского союза художников, искусствовед,

член Международного союза писателей и мастеров искусств

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика