Родные родники

Туман над камышами белой скатертью
Сквозь птичий гам уносится в рассвет,
Молюсь и каюсь, будто бы на паперти,
Лаская детства земляничный след.
Сосновый бор поёт свои мелодии
Для васильковой стежки полевой,
Стою у родников любимой родины,
Наполненных родительской тоской.

Взлетели цапли над озёрным маревом,
Кивая солнцу через тишину,
А солнце, расплескав по небу зарево,
Скользит по материнскому окну.
Паречкой называют здесь смородину,
А хлеб хранят под белым рушником,
Я пью из родников любимой родины,
Наполненных родительским теплом.

Иду домой походкою несмелою
За правдою тернового венца,
Моя земля своей душою белою
Отбеливает мысли и сердца.
Не брукованкой… Чащею не пройденной *
Я возвращаюсь грешный и босой
Туда, где родники любимой родины
Наполнены родительской слезой…

Паречкой называют здесь смородину,
А хлеб хранят под белым рушником,
Живые родники любимой родины,
Наполнены родительским теплом.

* Брукованка — широкая дорога мощёная камнем.

 

 

Гость…

В белёсой одежде леса и поля –
Земля несгибаемой воли!
С надеждой, как прежде, шумят тополя
И всё мне знакомо до боли.
Здесь юность моя той же «сцежкай» бредёт,
А хлеб по-особому вкусен,
И сойка поёт, и солнце встаёт
Над милой моей Беларусью.

Услужливый бусел над крышей парит,
Знать, в хате появятся дети,
А сердце моё разрываясь болит,
Что аист и бусел «соседи»!
Берёзки и сосны всё той же гурьбой
О кедрах беседуют с грустью,
И радуют лад, чистота и покой
В моей дорогой Беларуси.

И где в разнотравье бежал босиком,
Стоят городские кварталы,
И к речке уже не пройти прямиком
На шёпот зари запоздалой,
Но та же кукушка считает года
Так щедро, что ей улыбнусь я…
Молюсь: «Обойди стороною, беда,
Просторы моей Беларуси!»

Молюсь, не скрывая стыда и вины –
Я внук Сталинграда и Бреста…
Неужто навеки мосты сожжены
И Русь никогда не воскреснет?!
А Сож блики детства за отмель несёт
И слёз на щеках не стыжусь я,
И сойка поёт, и солнце встаёт
Над милой моей Беларусью…

 

 

 

Конечная?..

Выводит трели «дятловский» скворец,
Смотрю в окно с тревогой и волненьем,
Я еду в Абакумы, где отец
Обрёл Христа в тиши уединенья.

Могучих сосен вековечный треск
Перекликает посвистом дроздовым,
Шарпиловский дремучий, мудрый лес,
Наполненный гречаниковским словом.

Хоминский ельник, Карповский разъезд,
Всё ближе до конечной остановки.
Под благодатью первозданных мест
Тревога вытесняется любовью.

Автобус развернулся у межи,
Где батька боронил, пахал и сеял.
«Смотри! Смотри!», — зачвиркали стрижи
Меня и укоряя, и жалея.

Но вижу всё вокруг с предлогом «до»:
До перестройки; до распада; до печали…
И всё сильней сжимает горло ком,
И я, как бомж в нетопленном вокзале…

Конечная родительской судьбы!
Я не был здесь давно — с десяток вёсен,
Сож отражает панские дубы,
Неся волну к украинскому плёсу.

Граница по фарватеру реки…
И ходовой, усталый, старый бакен
Отчизну разрывая на куски
Со мной от безысходности заплакал.

В «онлайнах» захлебнулся новый век,
В широком устье безутешно пусто,
Пересеченье двух славянских рек
Уже никто не называет Русью…

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика